Издательство Амфора
 
помощь по поиску
 
Рассылка каталога новостей
События и СМИ Новости Авторы Пресс-релизы Партнерам Об издательстве Контакты
 

Каталог
  Новинки
  Жанры
  Авторы
  Серии
  Амфора
  Red Fish
  АмфораMedia
   (аудиокниги)




Новости
День полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады (1944 год)
дата: 27.01.15

Издательство "Амфора" выражает благодарность всем героям, оборонявшим, освобождавшим и не сдавшим город в трудные годы войны.
 
Ваш подвиг останется в истории России навсегда! Все поколения будут благодарны героям за стойкость, верность, отвагу и мирное небо над головой.
Спасибо вам.
 
История освобождения
Советские войска предпринимали несколько попыток прорвать блокадное кольцо, однако первых успехов удалось добиться лишь в январе 1943 года в ходе стратегической наступательной операции войск Ленинградского и Волховского фронтов во взаимодействии с Балтийским флотом и Ладожской военной флотилией.
В ходе наступления на Шлиссельбургско-Синявинском выступе — между городом Мга и Ладожским озером — Красной армии удалось прорвать оборону противника и восстановить сухопутную связь с Ленинградом. Окончательный разгром немецко-фашистских войск под Ленинградом и полное снятие блокады города произошли в ходе Ленинградско-Новгородской операции, проведённой с 14 января по 1 марта 1944 года войсками Ленинградского, Волховского и Второго Прибалтийского фронтов совместно с Балтийским флотом. Развивая наступление, советские войска к 20 января освободили Новгород, а к концу месяца немцы были отброшены от Пушкина, Красногвардейска и Тосно.
27 января 1944 года блокада Ленинграда была полностью снята. В этот день в городе прогремел артиллерийский салют и были запущены фейерверки. Тысячи ленинградцев вышли на улицы, чтобы отметить конец одного из самых трагических периодов в истории города. Героическая оборона Ленинграда навсегда стала символом мужества советского народа в борьбе с фашистскими захватчиками.
По многочисленным просьбам жителей города, прежде всего блокадников, в декабре 2014 года название дня воинской славы снова было откорректировано, он стал называться «День полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады (1944 год)».
 

 

300
дата: 26.12.14

Издательство "Амфора" с гордостью представляет невероятно красивую книгу "300"
Это настоящая Большая Книга с иллюстрациями одного из самых влиятельных художников нашего времени Фрэнка Миллера.
 
В книгу вошли оригинальные картины Фрэнка Миллера и колористки Линн Варли.
Не стоит ждать от этого романа исторической достоверности.
«300» — это эпос, возвышенное повествование о людях-титанах, вставших на пути божественной силы и остановивших ее ярость ценой собственной жизни. «300» — это легенда, брошенное в мир послание о том, что духовная мощь немногих способна предотвратить крушение целого мира. «300» — это миф, который удивителен хотя бы тем, что подвиг, о котором он рассказывает, совершили в реальной битве при Фермопилах не титаны, не полубоги, а люди из плоти и крови...
 
Фрэнк Миллер начинал как художник в сериях популярных комиксов, но настоящую известность получил после того, как стал создавать собственные графические романы. Эпическая тема битвы при Фермопилах занимала его давно (она упоминается в одном из первых романов знаменитого цикла «Город Грехов»), а в 1998 году Миллер создал новеллу, целиком посвященную царю Леониду и легендарным Тремстам Спартанцам. «300» практически сразу вошли в золотой фонд мирового графического романа, а выразительная и стильная экранизация Зака Снайдера закрепила за этой книгой культовый статус.

 

Новая серия для самых ответственных родителей "Мир Ребёнка"
дата: 08.12.14

 

Дети — наша радость, наше счастье, наше будущее! Для них мы готовы на все, но бывает, что между родителями и их ненаглядными чадами возникает непонимание, а иногда и открытые ссоры. Как научиться решать проблемы мирным путем? Как отучить ребенка от мобильного телефона и заполнить его свободное время творчеством? Как модно одеть малыша?

Коллекция «Мир Ребенка» включает в себя весь спектр знаний, необходимых как молодым родителям, так и тем, кого интересуют отношения с уже сформировавшимся подростком. Помимо полезных советов, читатели найдут в серии психологические тесты и наглядные иллюстрации. Коллекция расскажет о детской моде, об окружающем нас мире, его истории и культуре, в игровой форме научит основам кулинарии и рукоделия, предложит идеи проведения детских вечеринок и праздников.

Откройте мир с «Миром Ребенка»!

Коллекция адресована самой широкой аудитории.


 

Новая серия для рукодельниц "Мастер-класс"
дата: 08.12.14

Купленными в магазине вещами уже давно никого не удивить, а вот шарф и шапка, связанные заботливыми родными руками, не только защищают от холодов, но и согревают душу. В современном мире становится все труднее создавать свой неповторимый образ, носить одежду, изготовленную из качественных материалов, удивлять всех аксессуарами и мастерить уникальные подарки для родных и близких.

В коллекции «Рукодельница» вы найдете самые интересные, простые и качественные инструкции по шитью, вязанию, валянию, изготовлению игрушек и украшений из кожи и других материалов, плетению из бисера и многое другое. А сам процесс создания уникальных вещей, поделок и игрушек может стать отличным поводом для общения с ребенком. Каждый том коллекции, в которой чередуются «взрослые» и «детские» тома, содержит не менее двадцати уникальных проектов, снабженных цветными иллюстрациями. Создать уникальный подарок теперь стало проще простого!

Коллекция адресована самой широкой аудитории.


 

Презентация последней книги стихов поэта Андрея Ширяева "Латинский камертон"
дата: 26.08.14

 

ПРЕЗЕНТАЦИЯ ПОСЛЕДНЕЙ КНИГИ СТИХОВ ПОЭТА АНДРЕЯ

ШИРЯЕВА «ЛАТИНСКИЙ КАМЕРТОН»

Торгово-издательский дом «Амфора» представляет

последнюю книгу стихов «Латинский камертон»

поэта Андрея Ширяева (1965-2013)



17 октября, в 19:00, в Московском Доме Книги на Новом Арбате, состоится презентация книги Андрея Ширяева «Латинский камертон».

Эта книга начиналась осенью 2012 года как книга возвращения. И была закончена почти год спустя как книга прощания и ухода навсегда. В годовщину смерти поэта издательство «Амфора» даёт жизнь его последней книге.

«Это больше, чем просто последняя книга поэта: Андрей ушел, специально оставив нам книгу взамен себя… Стихи Андрея Ширяева настолько настоящие, что возникает лишь один вопрос: почему он при жизни не был известен в той мере, как того заслуживал?» (Леонид Каганов, из предисловия к изданию).

Более десяти лет назад Андрей Ширяев уехал в Эквадор. В последние годы состояние его здоровья настолько ухудшилось, что единственным способом вернуться для Андрея стал Интернет. Возникнув в сети после продолжительного молчания, он быстро собрал вокруг себя внушительное число читателей, которые изо дня в день ждали публикации его новых стихов. Магия поэта Ширяева заключалась в том, что его тексты никого не оставляли равнодушными. Впрочем, как и человеческие качества. Поэтому почитатели Андрея – те, что знали его лично, и те, что узнали в сети - были глубоко ранены его внезапным уходом. Вечером, 17-го октября, Андрей опубликовал на своей странице прощальное письмо:

«Мне пора. Последняя книга дописана, вёрстка передана в добрые руки. Алина, Гиви, Вадим, дорогие мои, спасибо. И спасибо всем, кого я люблю и любил - это было самое прекрасное в жизни. Просить прощения не стану; всегда считал: быть или не быть - личный выбор каждого. Чтобы не оставлять места для домыслов, коротко объясню. В последнее время два инфаркта и инсульт на фоне диабета подарили мне массу неприятных ощущений. Из-за частичного паралича ходить, думать и работать становится труднее с каждым днём. Грядущее растительное существование - оно как-то совсем уж не по мне. Так что, действительно, пора. (улыбается) Заодно проверю, что там, по другую сторону пепла. Может, и увидимся.»

«Стихи Андрея Ширяева - летопись попытки воплощения в человеке современном универсального художника, соблазнённого гармонией шедевров мировой культуры и увидевшему путь к проявлению полноты богоподобия человека во взятии на себя миссии творца. Миссии, оборотной стороной коей является одиночество» (Вадим Седов, из послесловия к изданию).

Об авторе:

Андрей Владимирович Ширяев.

Родился 18 апреля 1965 года в Казахстане, где прожил долгое время. Перебрался в Москву. Учился в Литературном институте имени Горького на отделении поэзии в семинаре Юрия Давыдовича Левитанского. Член Союза писателей Москвы.

Более десяти лет назад уехал в Эквадор, жил в Сан-Рафаэле (Кито).

Добровольно ушёл из жизни 18 октября 2013 года.

Библиография:

«Продрогший пантеон. Книга попыток» (1980-1989)

"Мастер зеркал. Книга знаков» (1990-1994)

"Глиняное письмо. Книга теней» (1995-1996)

"Бездомные песни. Книга любви» (1997-2005)

www.shiryaev.com





Об издательстве:

Торгово-издательский дом «Амфора» на книжном рынке России – признанный создатель тенденций. Многие новые веяния в книжном деле, ставшие сегодня уже общепринятыми, начинались именно с проектов «Амфоры». Издательство сумело доказать, что хорошо подготовленные и качественно изданные книги современных классиков могут поспорить по тиражам и доходности с коммерческой литературой.

Сегодня издательство активно экспериментирует в пространстве «новой журналистики», не теряя при этом завоеванные позиции в пространстве современной классики.


Продюсер издания – генеральный директор торгово-издательского дома «Амфора», Олег Седов

www.amphora.ru

Издание состоялось при поддержке юридической компании «Усков и Партнёры»,

http://www.uskov.ru/

Благодарим за помощь в проведении презентации наших постоянных партнёров:

Московский Дом Книги на Новом Арбате

http://www.mdk-arbat.ru/

ЗАО «Книжный клуб 36,6» (национальный книжный дистрибьютор)

http://www.club366.ru/about.htm




 

ВАЖНАЯ ИНФОРМАЦИЯ
дата: 02.07.14

ВНИМАНИЕ!

Уважаемые читатели!

Вся информация о вакансиях, мероприятиях, конкурсах и новостях Издательства "Амфора" размещается ТОЛЬКО на официальных ресурсах, для её получения НЕ ТРЕБУЕТСЯ регистрации и/или предоплаты.
Все официальные адреса электронной почты сотрудников «Амфоры» заканчиваются ТОЛЬКО на “amphora.ru”.
В Издательском доме «Амфора» НЕТ ОТКРЫТОЙ вакансии «наборщика». 
Это мошенничество! 
Будьте внимательны и осторожны!

Перечень официальных ресурсов Издательства «Амфора»:
amphora.ru/
facebook.com/amphora.ru
vk.com/publush_amphora
twitter.com/publish_amphora

Ваша Амфора.

 

Самое музыкальное издательство "Амфора" дарит книги Первому национальному музею рок-музыки "Реалии русского рока"
дата: 25.06.14

В эту субботу Издательство "Амфора" примет участие в открытии музейной выставки в арт-центре Пушкинская, 10.

Первый национальный музей рок-музыки "Реалии Русского Рока" - это собрание фотографий, инструментов, записей и прочих артефактов от реальных участников явления "Русский Рок".

Издательский дом "Амфора" передаст на хранение в этот уникальный музей книги о Русском Роке и рок-музыкантах. 

Когда: 28 июня в 16:30
Где: Пушкинская, 10. Первый национальный музей рок-музыки "Реалии Русского Рока"

Ждём Вас.

Ваша Амфора.


 

Презентация книги Андрея Нуждина "Приключения Некоего Ф. Кролика" в Книжном магазине "МЫ"
дата: 28.05.14

 

Презентация книги Андрея Нуждина
«Путешествие Некоего Ф. Кролика»

BIBLIOTEKA

18 июня 2014 года
в Книжном магазине «МЫ» (Невский проспект, д. 20, 3 этаж, ст. метро «Невский пр.»)

Начало в 19:00

Презентация книги поэта, музыканта и писателя Андрея Нуждина пройдет в теплой обстановке книжного магазина «МЫ». Гости вечера смогут обсудить книгу, послушать музыку и пообщаться с представителями Издательского дома «Амфора».

Аннотация книги: «Некий Ф. Кролик - именно так героя этой книги назвали родители. На самом-то деле никакой он был не кролик, а обыкновенный мальчик, просто такое вот имя.
Ну, а друзья для краткости и удобства звали его Неки Кр.
И вот в один прекрасный день (так ли уж он был прекрасен?..) пришлось Неки отправиться в путешествие, чтобы вернуть... А что вернуть и удалось ли это – вы узнаете после прочтения книги.»



Отзывы читателей:

«Книга, дышащая одним воздухом с «Алисой в стране чудес»! Полезно прочитать и взрослым и детям.»

«Некий Кролик — он вовсе не кролик, он просто мальчик! Читайте и наслаждайтесь силой и красотой русского языка!»

«Книгу приятно держать в руках. Красочные и необычные иллюстрации помогут читателю погрузиться в мир, где жил Некий Ф. Кролик!»



Для справки:

Андрей Нуждин – петербургский музыкант, поэт и писатель. Принимал участие в таких проектах как – "Игры", " Препинаки", "Солнечный удар". Был креативным администратором культового клуба "ГРИБОЕДОВ", директором школы танцев R-N-B, участником вокально-инструментального ансамбля Дома Культуры Русско-Высоцкой птицефабрики Красносельского района, и музыкантом цыганского коллектива "Черген".


 

ПАМЯТИ АЛЕКСЕЯ ГЕРМАНА
дата: 21.02.13


Материалы из книги "Что сказал табачник с Табачной улицы"
 
Алексей Герман:
«Рукописи горят еще как… Ого-го…»
Вот тебе история про хромую ворону от сибарита Германа.
Принято Германа так представлять: сибарит, барин, лежит на диване, чешет пузо, в носу ковыряет — вместо того, чтобы кино снимать. Неопрятный толстяк и очень ленивый. Ну хорошо, те, кто меня на съемках видел, — им, конечно, про сибарита и ленивца смешно. Но если бы кто-нибудь мог знать, что происходит и вне съемочной площадки… Если бы кто-нибудь внутрь заглянул… Но внутрь им, слава богу, не забраться.
Из всех сценаристов, с которыми я пытался работать, самым талантливым был Юра Клепиков. Почему я больше к нему не обращался? Мне нужно было то, что мне было нужно. А не то, что было нужно ему. Он слишком самостоятельный, отдельный. Он создает свои собственные замечательные произведения, и мне, как режиссеру, остается только их портить. Я вообще не очень себе представляю, как можно взять чужой сценарий и переносить его на экран, кардинально не переделывая. Все же очень зависит от множества обстоятельств: от места съемки, от актеров, которые вот этого, скажем, не могут сделать, зато могут другое, что тебе и в голову не приходило…
Хороший сценарий должен быть хорошей литературой. Если это плохая литература, то и фильм получится плохим. Не спасут ни артисты, ни оператор, ни художник. Спасти может только режиссер, если он этот плохой сценарий выбросит в корзину и напишет другой. Эта нынешняя американская манера записи, когда сценарий представляет собой покадровое описание с диалогами, — мне не нравится. Эта экономия бумаги, сил и времени автора очень даже видна на экране. Ведь в произведении одна из самых важных вещей — это интонация. Настроение. При жесткой записи как это сохранить? Поэтому мы видим то, что мы видим: безвоздушное пространство, в котором смыслы не множатся, не роятся, не ссорятся, не сталкиваются, не высекают искру… Допустим, замечательная картина Шпаликова «Долгая счастливая жизнь». Ну как ее можно написать раскадровочным образом? Музыку — а кино это музыка — можно описать только хорошей литературой. А дальше попытаться эту хорошую литературу перекинуть на пленку… Я помню, как Владимир Яковлевич Венгеров, человек, которого я очень любил, решил меня поучить, как можно и как нельзя писать для кино: «Вот вы пишете, что по перрону ходила хромая ворона, — что это дает?» Я говорю: «Я не могу сказать вам, что это дает. Но, если по перрону ходила ворона, это одно, а если хромая ворона — это сразу дает нужное мне настроение». Тарков- ский звук падающего бревна неделю писал, и вроде слушаешь, ничего особенного, бревно падает и падает. Но если много раз смотреть и много раз слушать (я это бессчетно делал), постепенно понимаешь, что из этих мелочей все волшебство и состоит. А когда сейчас сериал снимается за два-три дня, за неделю и так далее — какая уж хромая ворона! И ворону-то не поймать... Максимум, на что можно рассчитывать, это что по перрону будут ходить куры. Причем бройлерные.
Как мы начали писать сценарии? Понимаешь, я, как ни странно, всю жизнь боялся бедности, и я всегда ждал неприятностей, которые не заставляли себя ждать.
Мы со Светланой все сценарии написали вдвоем. Я один бы не взялся. Мы как-то хорошо чувствуем вещь, когда вместе. Я по спине Светланы чувствую — вот, не туда все поехало. Начинаю ее ненавидеть, разгораются скандалы… Два наших сценария побывали в печке… Но потом возвращаюсь, и все переделываем.
После «Проверки на дорогах» стало в общем ясно, что режиссурой мне в лучшем случае дадут заниматься лишь время от времени. Ну что, казалось бы, опасного было в «Двадцати днях без войны»! И вот, посмотрев этот безобидный с точки зрения идеологии материал, тогдашний министр Филипп Тимофеевич Ермаш поежился, помолчал и глухо промолвил: «Ну что, товарищи, обсудим масштаб посетившей нас катастрофы». После этой истории мы со Светланой уже никогда не сомневались, что как бы мы ни работали, все кончится плохо. Общество было душное и не наше. Мы были чужими на празднике жизни, и тогда я придумал, что мы будем писать сценарии сами. Во-первых, хотя бы со сценаристом не придется воевать. Во-вторых, это все-таки кусок хлеба. Отнюдь не достаточная, но все же необходимая защита от этого государства. И вот во всем, во всем перекрывали кислород, а сценарии покупали и фильмы по ним другим режиссерам ставить разрешали. Там не было моей фамилии, но я почти убежден, что про мое участие им все было известно. И для них это была такая продуманная стратегия. Давать мне средства к существованию и не пускать к камере.
Правда, как и положено, мы к каждому сценарию относились как к последнему. То есть предельно серьезно. И всякий раз думали, что пишем его для меня, что я буду его ставить сам. Понимаешь, мы хотели невозможного: делать хорошие вещи, которые бы не клали под сукно или на полку. Мы старались по-своему. Честно пытались найти выход из положения. Иногда получалось смешно. Вот, например, история про сценарий по Стивенсону. Меня вызвала зам. главного редактора Госкино Барабаш: «Алексей, ну зачем вы все время лезете на рожон? Оставьте вы в покое советскую историю. Возьмите какую-нибудь остросюжетную вещь из классики… Что-нибудь такое приключенческое… „Черную стрелу“, например…» Ну, «Черную стрелу», так «Черную стрелу»… Мы достали с полки Стивенсона, перечитали его и написали «Поучительную историю Дика Шелтона, баронета, так и не ставшего рыцарем». Поскольку сценарий у нас получился не очень приключенческий, мы попросили Константина Симонова поговорить в Госкино, чтоб разрешили запуск. Симонов пошел, его долго не было, они там обсуждали важные государственные проблемы типа вводить войска на Кубу или не вводить войска на Кубу. Через час вышел: «Все, договорился, уже вставили в план, будешь ставить свой „Таинственный остров“. Я зарыдал: «Какой „Таинственный остров“? Это Жюль Верн, а у нас Стивенсон. „Черная стрела“ — это история Жанны Д'Арк и белого голубя, вылетевшего из костра, в котором ее жгли. А там — мартышка, негр и капитан Немо». Симонов отмахнулся: «Ну поставьте пока „Таинственный остров“, какая разница! Не могу же я опять идти к министру!». Сценарий, конечно, не приняли. Так бесславно окончился наш эксперимент. Больше «не лезть на рожон» я не пытался.
У каждого сценария была своя история. «Торпедоносцев» мы писали для себя и про мое детство. Но Семен Аранович, летчик-торпедоносец в своей докинематографической жизни, у нас его забрал. Я счел, что это справедливо, и согласился. Если бы сам снимал, все бы, конечно, делал по-другому. «Путешествие в Кавказские горы» после смерти талантливого режиссера и прекрасного человека Асхаба Абакарова тоже хотел сам снимать. Но приехал в Дагестан, поднялся в горы и понял, что сердце не выдержит. От той поездки в Дагестан у меня очень много осталось впечатлений, и самое среди них важное — Расул Гамзатов. Очень хороший поэт, безусловно, в независимости от того, кто его переводил. Мне очень нравились его стихи, что-то я до сих пор помню: «…пусть будет хорошо хорошим, пусть будет плохо всем плохим, пусть час рожденья проклиная, скрипя зубами, воют те, все подлецы и негодяи умрут от боли в животе….» Может быть, это звучит для меня так трогательно оттого, что очень соответствует моим детским каким-то ощущениям и мыслям о жизни. Во многом сохранившимся и по сей день, что говорить…
Я бы очень хотел сделать кино про то, как люди умирают и попадают на тот свет. Потому что мне кажется, что тот свет — это детство. Вот они боялись, мучились, с трудом отрывались и… вот мама выходит на крыльцо, вот папа чинит сапоги или читает книгу под лампой. Ты с ними говоришь, и вот чудо, они тебе отвечают, соглашаются с тобой, не соглашаются…
Вот ты задаешь мне вопрос, и это вопрос правильный, потому что у меня нет на него ответа.
Ты говоришь: как же так, вы родились в страшные времена, и росли в страшные времена, и большую часть жизни провели в страшные времена, а в качестве рая представляете себе свое детство. Ты спрашиваешь: как это соединяется? Ты спрашиваешь, если вы так ненавидите все советское, откуда в ваших фильмах про все советское это вещество счастья? Но я не могу ответить тебе на твой вопрос, потому что я его не знаю. Видишь ли, я был изготовлен в 1937-м году. Поскольку всех вокруг сажали, а многих еще и расстреливали, моя мама принимала героические усилия, чтобы от меня избавиться. Пила какую-то дрянь, принимала ванну из кипятка, прыгала со шкафа. Эти милые подробности начала жизненного пути кое-что про меня объясняют, не так ли? Я должен был руками, зубами и чем-то еще цепляться где-то там, чтобы выжить… Неприятности начались с зачатия. А дальше, понимаешь, страна — это ведь то, что за пределами двоих или пятерых. Меня при этом окружали какие-то прелестные, нелепые существа… Одни потом оказывались подлецами, другие героями, третьи (и их было большинство) просто людьми… Ну ты подумай, что должно было происходить с ребенком, который вырос в доме, ближайшими друзьями которого были Мироновы, Черкасовы, Шварцы, Заболоцкие. И в то же время была школа, где хлипкие очкарики были под пятой у полу-уголовников, где кулачные навыки ценились превыше всего, потому что без них жизнь превращалась в непереносимое унижение. В классе каждый день нас всех чесали на предмет вшивости, каждый день у половины класса обнаруживали вшей и мазали голову керосином. Все мы рыдали по поводу смерти Жданова на торжественной линейке. Эти страшные вагоны, которыми мы ездили в Комарово: там пьяные офицеры плакали, инвалиды просили милостыню… Аресты. Политических арестов не видел, видел, как брали начальника почты, он вышел в пальто, наброшенном на майку, стояла машина, трещала фарами… Однажды наткнулся на зэков: они сидели за кучами угля на корточках, вокруг охрана, собаки… Проносились поезда в Финляндию со страшным грохотом… Ужасная, голодная, вшивая страна. Много помню довольно страшного и прекрасного. Я помню, как мальчика, семью которого выселяли из Ленинграда, как он пришел в класс, залез под стол и оттуда бросился на учительницу, пытаясь укусить ее за ногу. А все-таки помню и старика Орбели, который со мной гулял и рассказывал всякие истории. У меня только потом, знаешь, как на пленке фотографической все стало проявляться, я стал понимать, ГДЕ я жил, ЧТО я тогда видел. А тогда я любил папу и маму, лес, речку и озеро, драться и гонять на велосипеде. Любил своих приятелей и папиных друзей — и только потом, потом понял С КЕМ судьба свела меня в детстве. Но даже когда я понял весь ужас этой страны, что же мне, понимаешь, было делать? Ведь другой у меня не было. Я ведь еще пытался как-то приспосабливаться поначалу. В школе освоил бокс и стал неплохим спортсменом. В армии учился выживать, и неплохо получалось. А потом стал стареть и слабеть. Настаивать на своем силы находил, приспосабливаться — нет. Один за другим стали уходить люди. Одних смерть забирала. С другими разводили обиды. Старость обидчива.
Вот сейчас я делаю свой последний фильм, как мне кажется. И дело даже не в том, что я не вписываюсь в систему ценностей, которая сегодня утвердилась в стране. Дело в том, что во мне все меньше того вещества счастья, о котором ты спрашиваешь. А без него кино делать неинтересно. И в пустоту — тоже неинтересно. Ты думаешь, я не знаю, какая судьба постигнет «Трудно быть богом»? Та же, что и «Хрусталева…», уверяю тебя. Несколько копий и один показ в три часа ночи по телевизору.
Отношения со зрителем? Сейчас я скажу совсем не то, что ты от меня ждешь.
Ты, вероятно, ждешь, что я обругаю идею народного кино, буду защищать авторское и тем самым поддержу твоих друзей, как известно, больших эстетов. А я не сделаю этого. Во-первых, как любят у нас говорить, — все сложнее. Во-вторых, я ошибка природы, потому что я всю жизнь хотел быть Витей Сергеевым, но у меня не получалось. Клянусь тебе, мы со Светланой каждый раз хотели сделать картину, интересную народу. И сейчас хотим сделать такую картину. Другое дело, что каждый раз ошибались. Мне каждый раз казалось: то, что интересно мне, будет интересно им. А оказалось: то, что интересно мне, — совсем им не интересно. А им интересно другое — например, совсем нехудо сделанный фильм «Место встречи изменить нельзя».
Я приводил этот пример, когда подводники ушли с пьесы Штока про подводников? В Полярном, где я жил в детстве с мамой и папой, поставили хорошую пьесу про подводников. Поставил Плучек. И вот идет спектакль, и вдруг матросы с грохотом встают и уходят. Мой отец тогда догнал своего друга и спросил его: «Валя, что такое, как вам не стыдно?» А тот ему ответил: «А пошли вы все на хер. Я пришел из похода, я лежал на дне, задыхался, меня бомбили. Я пришел, блядь, культурно отдохнуть. С девушкой… А вы мне показываете, как я лежу на дне и задыхаюсь?!» Валя предельно толково выразил народные чаяния относительно искусства и его роли в жизни народа и общества. Сейчас Валя адмирал.
Мне смешно, когда на фестивалях нас хвалят за наше некоммерческое кино. Это все равно, что хвалить импотента за его целомудрие.
Я всякий раз думал, что снимаю кино для зрителей. С прозрачным, насквозь остросюжетным «Лапшиным» я считался «параллельным кино» — это смешно себе представить! — ну, не параллельным, но почти авторским. Какое оно к черту авторское! Милиционер влюбился в артистку, ловит банду… Немножко художественнее — уже авторское. Мне казалось, что я снимаю детектив, но при этом завуалированно провожу время или еще какие-то там дополнительные идейки… А потом, когда я стал монтировать, все, что касалось детектива, получилось плохо. А все, что имело отношение ко времени, к тому, к сему — получилось интересно.
Сейчас кинопрокат есть, но шансов у хорошего кино не прибавилось. Если ты хочешь заниматься искусством и не желаешь участвовать в великой стройке мусорной кучи блокбастеров, твой фильм просто не дойдет до киноэкрана. И нет ни малейшей разницы, ждал ли ты ответной пылкой любви от своего народа или ты устраивал себе свой маленький праздник самовыражения. Получается так, что в любом случае — снимай, не снимай — все равно никто смотреть не будет. И эта отчаянная ситуация приводит к тому, что многие снимают друг для дружки — я же вижу. Кто-то снимает для своего круга кинокритиков, кто-то — вероятно, для жены или для друзей… С другой стороны, художник и должен стараться снимать для самого себя, а дальше он совпал с аудиторией — или не совпал. Гайдай, снимая для себя, совпал с миллионами — получился феномен Гайдая. А другой снимает для себя — и вдруг ему нравится, тебе нравится, а остальным не нравится. Получился какой-то другой феномен. Но сейчас получилось ни то, ни се, ни кукареку. Французское кино не может состоять из одного Годара. И американское кино не может состоять из «Властелина колец». Кино должно быть разное. Как писал Чехов, каждая собака должна лаять своим голосом.
Еще до того, как был разрушен кинопрокат, у нас забыли о необходимом как воздух и естественном как дыхание союзе зрителя и кинематографа. А у нас кино снимается либо для кассы, либо для фестивалей.
А основное кино просто перестало существовать.
Нормальная ситуация — это когда есть фильмы Иоселиани, Пелешяна, Муратовой и Германа — и одновременно есть такие фильмы, как «Живые и мертвые», «Не горюй», «Берегись автомобиля», «Осенний марафон».
В арт-кино должны работать бедные режиссеры, они будут любить искусство, жить на седьмых этажах, на лестницах с кошками. И должно быть кино зрительское. Там будут ходить глупые люди с сигарами, садиться в шикарные автомобили, жить на вторых этажах красивых особняков… Это было бы естественно. А то, что происходит у нас, — неестественно.
Я не знаю, про что я сейчас обязан сказать.
При большевиках все было очень ясно. Тогда считалось, что на нас лежит какая-то ответственность, мы обязаны, мы не имеем права молчать или говорить неправду, иначе — стыдно. Тогда я думал: я обязан сказать.
А сейчас — что я обязан сказать?
Я не знаю, про что я сейчас обязан сказать. Слишком много вопросов.
Раньше было определенное общество, в котором была очень нужна позиция. Позиция плюс способности уже давали талант. Мы жили во времени, когда позиция, «мерный звук могучих слов воспламенял бойца на битву». Мы жили во времени, когда долгом чести, совести и геройства было говорить народу правду. А потом наши услуги по этой линии отпали за ненадобностью, потому что произошло мгновенное прозрение, и журнал «Огонек» с программой «Взгляд» довольно быстро объяснили народу про белых, про красных, про тридцать седьмой год, закрасили все белые пятна истории одним цветом, а в наших художествах и тонкостях уже абсолютно никто не нуждался.
Так что «мерный звук могучих слов» оказался никому не нужен. И позиция оказалась никому не нужна. Она у нас оказалась сходная: с властями, с бандитами…
Это очень важно, поскольку позиция оказалась не нужна и невозможна, остался один критерий — талант. Дальше так: талант — дело очень редкое. Фильмов должно быть много. Денег ни у кого нет. Ремесло у нас и в лучшие времена было не в чести. И потому талантами объявили всех: и средних, и малых, и больших, и никаких. Больших, собственно, практически нет.
Мы старательно увлеклись борьбой с цензурой, и забыли о том, что так называемое свободное, то есть продюсерское кино — это тем не менее чья-то воля, пусть злая, которая должна указать: ты, ты, ты — имеете право говорить своим голосом. Потому что талантливы. А ты, братец, работаешь в индустрии, и будь-ка добр… Один желает быть голодным, забытым, никому не нужным, ходить в обтрепанных штанах, но что-то бормотать такое свое. И потом вдруг прорывается в какие-нибудь Годары. А другой предпочитает снимать какие-нибудь приключенческие ленты, какую-то муру — и превращается в совсем другого режиссера. А тот же Линч, или тот же Триер, к примеру, на самом деле просто хитрят, поскольку обладают великим умением сесть на два стула одновременно: для одних — одно показывать, а для других — другое в одном и том же фильме. Ты ж меня спрашиваешь? Я имею право быть ортодоксальным — я уже старый.
Все определяет мужество режиссера страдать за идею, все определяет истинный, независимый ценитель кино, а не так, как у нас, — компашки… А мы стали какой-то странной державой, где сохранились все признаки монгольского ханства, но при этом с парламентом, с демократией, с газетами, где вчера все осуждают Чингиз-хана, сегодня восхваляют Чингиз-хана, но ситуация от этого не меняется, потому что Чингиз-хан по-прежнему в центре внимания и от него по-прежнему решительно все зависит.
У одной докторши умер муж. Думала: пустяки, оказалось — нет, не пустяки.
И еще у нас жутко схлынула интеллигенция. Когда ты берешь свою записную книжку — это как у одной докторши умер муж, думала: пустяки, а оказалось — не пустяки. Когда ты берешь свою записную книжку и смотришь: этот умер, этот уехал, этот ушел в бизнес, этот полез в политику, — думаешь: пустяки, а оказывается — не пустяки. Ну, потеряли миллион человек интеллигенции. Другая не народилась — вот тебе и все. Вот тебе и трагедия.
Я сейчас встречаю разных людей, своих коллег, товарищей. Никто со мной про искусство не говорит. Про что я кино снимаю — никто меня не спрашивает. Только про деньги. Сколько достал, сколько не достал.
Мы как народные трибуны, как глашатаи задушевного русского народа отвергнуты на фиг этим народом, который скоро обратно выберет большевиков и успокоится.
Да и потом, все как-то глупо получилось с тем, за что мы так долго боролись… Я уже с трудом, но вполне отчетливо вспоминаю, что мы боролись совсем не за то, что сейчас происходит… Вот едет на «мерседесе» стоимостью 100 000 долларов молодой человек двадцати трех лет — и вот он проехал от Московского вокзала до окончания Каменноостровского на скорости 200 км/ч, — и на этом одном его проезде демократическое движение в стране потеряло 25 000 голосов. Потому что… Ну как тебе сказать? Как-то на Западе они по-другому ездят: ну, маленькая машина, ну, большая машина — уважают и ту, и другую.
Во всем мире политика — дело гадкое. Туда не надо лезть, надо быть от них всех подальше. Лучше в сторонке, в сторонке. Мы, они — это никогда не смыкается. Гибель кино, гибель искусства в стране, то, что ничего не написано хорошего за последние годы, — все это только от того, что интеллигенция перестала быть оппозиционной. Художественная интеллигенция обязана быть оппозиционной режиму.
Мне проще, молодым хуже.
Я сочинил сценарий «Хрусталев, машину!». Заявку мы писали в 1989 году. Там все кончалось хорошо с моим героем. Герой возвращался и начинал жить. Плохо, но жить. А потом финал переделался. Герой возвращается, жить не может.
Потому что тогда я для себя решил, что ничего этого нет. Что этой реальности вокруг меня, которой я не понимаю, которую я не люблю и по поводу которой у меня нет никакой позиции, — что ее просто не существует. Я снял «Хрусталева», когда, слава богу, прошла мода на разоблачения, а любовь моя и ненависть моя к этому времени — они не прошли. И у меня жива была иллюзия, что, если все это мучает меня и радует меня, значит еще кого-то это будет мучить или радовать, но, во всяком случае, это еще кому-то будет интересно. Скорее всего, я опять ошибался, но как человек, имеющий право быть старомодным и лишенный возможности быть другим в силу возраста и воспитания, — иначе я просто не мог бы делать картину.
Потом я стал снимать «Трудно быть богом». В том числе я снимал про то, что после Серых всегда приходят Черные. Про то, что эта последовательность неотменима. Про то, что неучастие — утопия, слиться с Серыми получается лишь на время. Мне казалось, что эти мои мысли про человеческую историю, про человеческую природу волнуют не только меня. Посмотрим.
Мне проще, молодым хуже. Как я тебе уже многократно сообщал, я старый человек, у меня больное сердце, что дает мне некоторое право плевать на реальность и жить в той, другой жизни, которая мне снится. И пускай этот кусок жизни, как я его себе представляю, — останется. Хотя думать о будущем и работать для будущего тоже, вероятно, глупо.
То, что рукописи не горят, — это мечта Булгакова, которая выдается за действительность. Все печки топятся рукописями — рукописи горят еще как — ого-го.
С Алексеем Германом беседовала Любовь Аркус.
Ленинград–Санкт-Петербург–Репино, 1989–2006.
 
 
Любовь Аркус
ОБЛОМОК ИМПЕРИИ
 
На первый и поверхностный взгляд ничто не выдавало в Алексее Германе разрушителя основ. Все в его фильмах было вроде бы как положено: советская проза как литературная основа (Юрий Герман, Константин Симонов), советские темы (партизанское движение, будни тыла, борьба милиции с недобитыми врагами), советские герои (командир партизанского отряда, военный корреспондент с «лейкой» и блокнотом, начальник опергруппы уголовного розыска). Он не обличал эту жизнь и не отстранялся от нее. Он не был «анти» (диссиденты), не был «вне» (формалисты). Он не подпадал ни под одну подозрительную категорию. И тем не менее он был отпетым, законченным вражиной, и это было ясно всем — от случайного зрителя в заштатном кинотеатре до самого тупого чиновника. А его кино — ползучей, неумолимой контрреволюцией, чей вектор, однако, направлен не поперек общепринятому, разрешенному, устоявшемуся, но — в глубь него.
Все, что он придумал за свою режиссерскую жизнь и в чем достиг совершенства, — дробить эту застывшую в штампах и лживых образах громаду большой советской истории на неисчислимое количество околичностей и подробностей, разламывать, а затем перемалывать в крупу частностей, из которых затем и воссоздавать заново картину жизни. Напихивать кадр до отказа как бы посторонними сюжету деталями, дорожа, как Плюшкин, всякой пуговицей и подстаканником, папиросами «Блюминг» и металлическими портсигарами с теннисными ракетками на крышке; населять его как бы случайными людьми, наводнять обрывками как бы неважных реплик и как бы случайных шумов, заполнять ими второй, третий, четвертый план, уводить количество этих планов в бесконечную перспективу…
Он отменял все, что прежде ставилось во главу угла, было мерой вещей и точкой отсчета. Он как будто размещал традиционных героев в коллизиях и ситуациях традиционного сюжета, а затем «снимал» задачу, убирал расчерченные квадратики социалистической героики с ее горизонталью и вертикалью, с ее «нашими» и «врагами», с ее законами, уложениями и правилами. Оставались — небо, земля, зима, люди.
Претендовал ли он на то, чтобы говорить правду? Правду о войне, например?.. Нет, в том-то и дело. Правду о войне, вероятно, думал Алексей Герман, сказать нельзя, ее нельзя понять, нельзя снести. Хотеть сказать правду о войне — значит лгать уже в намерении своем. Правда о войне — это неизбежно еще один миф, а в развоплощении мифа, как кажется, и состояла его главная художественная задача. В «Проверке на дорогах» есть правда про то, как умирают на войне — умирают так же, как живут: буднично, без криков «за Родину—за Сталина» или, к примеру, «за Вермахт—за Гитлера». И про то, что живут, потому что надо выживать, а умирают потому, что выжить не удалось — пуля настигла. А пуля она и есть пуля, неважно, выполнял ли важное задание командования по нанесению ущерба противнику на оккупированной территории, или погнался с отчаянием за собственной коровой-кормилицей, или сардины добывал для пропитания отряда, или валенки хотел снять с оккупанта. Правда в том, как они чай пьют, макая палец в сахар, рассыпанный на бумажке, и обстоятельно палец облизывая. В том, как табак курят, короткими, жадными затяжками. В том, как травят анекдоты про Гитлера, в том, как спят на ходу, просыпаясь от собственного застарелого кашля. В том, как, следя за немцем в окуляр орудия, отмечают прежде всего добротные меховые унты, оберегающие ноги от убийственного мороза…
Из этих правд, как сказал бы сам А. Г., «может сложиться, может — нет», но — складывалось. Из бессчетных страшных маленьких правд, парадоксально вызывающих у зрителя «выпуклую радость узнаванья», из этой предельной дискретности, из многочисленных перекрестков Большой истории и частных судеб — создавалась новая целостность.
Для того чтобы взломать прежнюю систему координат, сделать далекое совсем близким, Герман сворачивал с исторического большака, забредал в глухомань. В «Двадцати днях без войны» только гул Сталинграда доносится, а местом действия выбран далекий тыловой Ташкент; в «Проверке на дорогах» — безымянный, стратегически незначительный район оккупированной территории; в «Лапшине» — богом забытый Унчанск.
Фильм за фильмом Герман последовательно подвергал все большему сомнению и главного героя как традиционное средоточие авторского интереса. Если в «Проверке на дорогах» еще важна оппозиция Локотков— Петушков, то уже в «Двадцати днях» Лопатин как центральный герой урезан в правах, потеснен персонажами так называемого фона, каждому из которых положен свой микросюжет. А в «Лапшине» один из самых уникальных, почти мистически узнаваемых киноперсонажей мирового кино «сделан», по сути, не драматургическими, не типажными, не актерскими средствами — но будто материализован из самого воздуха трагической обреченности: где-то на пересечении максимального вживания в самое «нутро» эпохи и нашего последующего знания о ней.
Улицы и переулки из окна трамвая, где на протяжении проезда камеры одна, две, три человеческие судьбы промелькнут и сгинут — но по одним только их лицам, или долетевшим клочкам фраз, или оху и вздоху про них будет понятно все или больше, потому что этот контур у Германа столь точен и достаточен, что в воображении мгновенно вспыхнет вся предыдущая и последующая цепь ассоциаций. Лица в его фильмах, даже промелькнувшие на мгновение в виде попутчиков, соседей, гостей на вечеринке, — кажутся словно сошедшими со старых семейных фотографий: они не просто похожи, они как будто ожили, материализовались из небытия. Понятие «массовка» оттого словно не существует в его профессиональном словаре — ни одно лицо, даже на мгновение попавшее в объектив камеры, не является случайным; ведь главных героев у него и нет вовсе: людская жизнь в нечеловеческих условиях, выживание человека там, где жизни не может быть, и так, как не может жить человек, — вот о чем был его рассказ, начиная с «Проверки на дорогах».
Алексей Герман не раскапывал в прошлом потаенные смыслы, не играл в него или с ним, но — его воскрешал. В «Лапшине» он совершил почти невозможное — завораживающее, почти мистическое чувство, неизменно возникающее при просмотре этого фильма, объясняется тем, что экран кажется как будто окном в некий параллельный мир, где прошедшее и ушедшее живет одновременно с тобой и твоим миром — миром настоящего. Его память, обладающая особой, животворящей энергией, выбивает ушедшую жизнь из привычных рам, из застывших форм, и та начинает дышать, пошевеливаться, перекипать подробностями житейских обстоятельств. «Они ходили, смеялись, мучились, любили — неужто это все умерло с ними?» — вот германовский вариант вечного вопроса. «Рыдание над жизнью», усилие по воскрешению того, что «умерло вместе с ними», — его счеты со смертью.
Вовлекая зрителя в этот бесконечно множащийся водоворот лиц, вещей, звуков, создавая этот свой неповторимый эффект нарастающего гула ушедшего и возникающего в твоем сознании времени, он тем не менее держит в уме ему одному ведомую партитуру Целого. В каждом фильме его непременно есть эпизоды, обрушивающиеся подобно грому небесному в предгрозовом удушье, и тогда рассыпанный на мириады подробностей житейской шелухи и чепуховины мир вдруг застывает в неожиданно-величественной, монолитной форме трагедии — таков проезд баржи с военнопленными в «Проверке на дорогах», таков митинг на оборонном заводе в «Двадцати днях без войны».
После перестройки Герман вернулся было к остановленному в 1968 году фильму «Трудно быть богом», но запускаться с ним не стал, написал сценарий о 53-м годе, о «деле врачей», назвал его — «Хрусталев, машину!». Долгую паузу между выходом «Лапшина» и началом работы над «Хрусталевым», а затем «долгострой» «Хрусталева» (подготовительный период, съемки, монтаж и озвучание вместе с простоями составили более семи лет) журналисты и коллеги объясняли то трудным характером и непомерной гордыней режиссера, не склонного учитывать реальность кинопроизводства, то — «комплексом Фишера», т. е. страхом потерять победные рубежи и негласную репутацию первого режиссера России. Внезапная слава, абсолютный авторитет у серьезной критики, фестивальные призы и полная свобода действий на самом деле в некотором смысле перевернули жизнь режиссера, у которого из трех фильмов два были запрещены, а один прокатывался в окраинных кинотеатрах на утренних сеансах для школьников-прогульщиков и пенсионеров.
Но, разумеется, не изменение социального статуса привело к тому глубокому кризису, в котором оказался Герман после перестройки. Для Алексея Германа, художника, укорененного во всем «советском», плоть от плоти своего детства (а значит, и своей страны, и своей истории) — перестройка была не простой сменой декораций, бытовых реалий, идеологической риторики или социально-политического уклада. Она вторглась в то, что, казалось бы, неподвластно приходящему извне, а в особенности — «сверху». Она как бы отобрала его художественный метод. У него больше не было рубежей, которые надобно завоевывать и отстаивать. Было отменено все, что он приноровился преодолевать, — замки, заслоны, рвы и окопы. Со всем тем, что именуется историческим прошлым (а до настоящего или тем более до будущего ему, без остатка погруженному в историческую память, никогда дела не было), — он остался один на один, без церберов и посредников.
Исполинская махина, именуемая советской цивилизацией, рушилась под аплодисменты «прогрессивного человечества», но Алексей Герман, дитя сороковых, юнец пятидесятых, изгой семидесятых и любимец перестройки, не заблуждался насчет новой жизни, новой страны и нового себя, он оставался могучим обломком этой махины, заложником своей любви-ненависти к ней и уникальной памяти о ней, совершенного знания, абсолютного слуха на ее легкомысленные мотивчики, бравурные марши, скрежет зубовный; абсолютного зрения, проникающего как бы сквозь толщу десятилетий и заставляющего переживших и помнивших содрогнуться узнаванием, а пришедших в этот мир много позже — кожей, нервами ощутить непрожитое как свое.
Пруст считал, что писать разные романы не имеет смысла, ведь все они будут об одном и том же: о взаимоотношениях автора с миром. «Хрусталев» подтвердил то, о чем и прежде можно было без труда догадаться, — Алексей Герман снимал разные фильмы, но не только не скрывал, а даже и подчеркивал, что все они между собой связаны. Формальных скреп может и не быть (хотя они есть, например, голос рассказчика, который во всех фильмах будто бы один и тот же — глуховатый, чуть надтреснутый, с интеллигентским старорежимным выговором). Но и без них ясно вполне, что четыре полнометражных фильма суть один текст, непрерывная, мучительная работа по добыванию безусловности происходящего. Он пытается не допускать условности ни в одном кадре, сознательно лишая себя вроде бы главной опоры, позволяющей автору свободно передвигаться в пространстве произведения. Ни в чем не позволять себе условности — все равно что, сочиняя роман, наложить запрет на использование букв. Но на самом деле так и создавалась новая эстетика, у которой впоследствии охотно одалживались массовые жанры.
Воинственный максималист, в «Хрусталеве» он не согласен на меньшее, нежели то, что философы называют конечным смыслом, — но, зная и чувствуя, что этого конечного нет и не может быть ни в самой реальности, ни в реальности художественной, — он как бы размывает сами параметры этой реальности, т. е. и время, и пространство.
Почему «Хрусталев, машину!»? Одна из случайных реплик среди тысячи. А почему бы и не она? Ничто не может быть вынесено в название фильма, так же, как ничто вообще в мире фильма не может быть твердо названо, маркировано, обозначено. Ни люди, ни вещи не имеют своих имен, все традиционные привязки к реальности (профессия, социальный статус, имя, возраст, национальность и даже совокупность личных качеств и индивидуальных черт, именуемая характером) — все зыбко и в любой момент может обернуться своей противоположностью, обнаружить мнимость и обманчивость. То, что вчера было твоей заслугой, завтра может обернуться твоим проклятием, дамоклов меч занесен над каждой головой, перед ним равны и палачи, и жертвы, которые завтра могут поменяться местами — сегодня ты «русский генерал и в дамках, и в каких дамках», а завтра ты человек без имени в привокзальной толпе, а еще через мгновение тварь дрожащая, над которой можно учинить такие бесчинства, какие не приснятся ни в одном из кошмаров.
Герой «Хрусталева» после всего, что ему пришлось пережить и познать, от своей жизни, от своего дома, от своего имени, от себя самого — отказывается.
Нестерпимый, идиосинкразический, гениальный «Хрусталев» подтвердил предвидение Шаламова, сделанное им в послесловии к «Колымским рассказам», — о том, что литературы, вообще искусства в его прежнем виде больше нет и быть не может: для того чтобы передать то, что сделал с человеком «век-волкодав» и что открыл человек о себе самом — прежние средства не годны. «Так и портится зренье // чем ты дальше проник…»
В следующем своем фильме Герман впервые уходит от советской истории. По ленфильмовским коридорам несколько лет бродили средневековые люди, восхищая ценителей искусного грима. Но несмотря на предельную экзотичность облика, в рабах и слугах, монахах и воинах неведомой планеты из толщи веков угадывались вечные жиды тиранического людского сообщества.
Ведь очевидно, что где бы и когда бы ни происходило действие, сохранится фокус зрения Алексея Германа: способность видеть и самый общий план — огромное многофигурное полотно целой цивилизации, а сквозь него и целой истории человеческой, но в нем с безжалостной точностью и вместе с тем бесконечным состраданием различить каждую крохотку человеческой жизни — в ее конечности и обреченности.

 

27 и 28 октября 2012 года - КНИЖНАЯ ЯРМАРКА в новом проекте BIBLIOTEKA. Распродажа от издательства "Амфора"
дата: 25.10.12

Только два дня – 27 и 28 октября в ещё недостроенном, но уже готовом принять гостей проекте "BIBLIOTEKA еда в большом городе" (Невский пр., 20) будут продавать книги, обучать полезным вещам, рассказывать интересное и удивительное, вкусно кормить, а также делиться планами.

В программе тёплая атмосфера, творческая встреча с писателями Захаром Прилепиным и Дмитрием Быковым, блоггерский стенд-ап от Андрея Савельева, мастер-класс от главного редактора журнала «Афиша-Еда» Алексея Зимина, приятная музыка, кофе, печенье и многое-многое другое.
 
В ярмарке участвуют издательства: Амфора, Бумкнига, Симпозиум, Александрия, Лимбус Пресс, Ad Marginem, Текст, Комильфо, Лениздат, Поляндрия, Детгиз, Гиперион, Новое литературное обозрение, Издательство Европейского университета, Издательство Ивана Лимбаха, ИД Самокат, а также магазины Все Свободны и Буквально. Официальное открытие BIBLIOTEKA еда в большом городе планируется на конец 2012 года.
 
ПРОГРАММА КНИЖНОЙ ЯРМАРКИ
 
27 октября

13.00 – 14.00 Мастер-класс Алексея Зимина
14.00 – 15.00 Презентация книги Лучано Канфоры "Демократия. История одной идеологии"
15.00 – 16.00 Презентация новой книги Ильи Бояшова "Эдем"
17.00 – 18.00 "Лениздат" - новая история старейшего петербургского издательства. О новых проектах издательства "Лениздат" расскажут главный редактор Алексей Гордин, писатель Наталия Соколовская и руководитель направления современной российской прозы, писатель Павел Крусанов
18.00 - 19.00 Презентация комикса Ильи Обухова "Воображаемые друзья"
19.00 – 20.00 САВВА. Блогерский стенд-ап. Лучшее за 52 года
 
28 октября

14.00 – 16.00 Творческая встреча с Захаром Прилепиным
16.00 – 17.00 Творческая встреча с Дмитрием Быковым
17.00 – 18.00 Переводчик Игорь Егоров рассказывает о Нобелевском лауреате по литературе 2012 Мо Яне и современной китайской литературе
18.00 – 19.00 Олег Телемский, юнгианский психолог и руководитель клуба Касталия рассказывает о книге Вадима Рабиновича «Алхимия» и о том что значит алхимия с точки зрения глубинной психологии Юнга
19.00 – 21.00 Петербургский финал всероссийского чемпионата по чтению вслух «Открой рот»
 
Издательство "Амфора" готовит для гостей новинки, в числе которых книга Нобелевского лауреата по литературе 2012, по самым низким ценам, а так же рапродажу старых книг издательства по 50, 100 и 150 рублей.
 
Мы ждем вас 27 и 28 октября по адресу Невский пр., 20 с 12:00 до 21:00
 
ВХОД СВОБОДНЫЙ
 
 

 

Архив
Май 2017
П В С Ч П С В
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31
Бестселлеры
  1. Большая грудь, широкий зад
    Мо Янь
  2. Тубурская игра
    Фрай Макс
  3. Николай I без ретуши
    Гордин Яков
  4. Италия: чувство капучино
    Надя Де Анджелис
  5. Унижение
    Рот Филип
  6. Город грехов
    Миллер Фрэнк
  7. Лесные были и небылицы
    Бианки Виталий
  8. Город и лес у моря
    Бианки Виталий
  9. Япония: изнанка веера
    Андреева Юлия
  10. Достоевский: перепрочтение
    Фокин Павел
  11. Лесная газета
    Бианки Виталий
  12. Крылья воробья
    Бримсон Дуги
  13. Толкиен
    Уайт Майкл
  14. Город грехов-2. Женщина, за которую стоит убивать
    Миллер Фрэнк
  15. Страна вина
    Мо Янь
  16. Cказки старого Вильнюса Т.1.
    Фрай Макс
  17. Тасманиец Ромуальд
    Владимир Валуцкий
  18. Последний вздох мавра
    Рушди Салман
  19. Александр Башлачев: человек поющий
    Наумов Лев
  20. В центре океана
    Сокуров Александр
  21. Аэростат 4. Вариации на тему Адама и Евы
    Гребенщиков Борис
  22. Высший замысел
    Хокинг Стивен , Млодинов Леонард
  23. Субастик в опасности
    Маар Пауль
  24. Слипер и Дример
    Черт Илья
  25. Чехия: Биография Праги
    Ахманов Михаил
  26. История искусства для собак
    Боровский Александр
Наш опрос

В настоящее время нет активных опросов.

Результат голосования 01.12.2014
Вопрос: Какие литературные жанры Вам наиболее интересны?

Всего ответили: 118

Любовный роман - 9 (8%)
Юмористический жанр - 1 (1%)
Сочинения о путешествиях и открытиях - 5 (5%)
Философия - 5 (5%)
Исторический жанр - 17 (15%)
Детская литература - 6 (6%)
Современный детектив - 7 (6%)
Ителлектуальный роман - 24 (21%)
Приключенческий роман - 8 (7%)
Фантастика - 27 (18%)
Понятная наука (просто о сложном) - 9 (8%)

результаты прошлых голосований >


ЗАО ТИД "Амфора" © 2002-2017. Все права защищены.
Отправить письмо вебмастеру.

diafilm.amphora.ru


Семь томов культового цикла Фрэнка Миллера

metin2 pvp metin2 pvp serverler pvp serverler mt2 pvp pvp metin2